Нежданно-негаданно для себя приехал учиться в Ленинградскую консерваторию словацкий студент Петр Феранец, а спустя двадцать лет, исколесив полмира, вернулся в Петербург – теперь уже как музыкальный руководитель и дирижер Михайловского театра, подарив городу сказочную «Русалку» Антонина Дворжака и «Иудейку» Жака Галеви. Перед очередной премьерой в Михайловском – «Бала Маскарада» Джузеппе Верди с дирижёром встретилась журналистка «Classica.FM Петербург» Вероника Романенко.

Вероника Романенко: Вы родились в Чехословакии, в стране, где братские чувства к русским не всегда брали верх над неприязнью к «душителям Пражской весны». А какая атмосфера царила в Вашем окружении?

Петер Феранец: В то время, как и у вас, имелось две позиции – официальная и неофициальная, декларативная и по существу. В той среде, где я рос, общался – а это была интеллигенция, мой отец архитектор, и в доме у нас часто бывали самые разные люди, писатели, актеры, художники – отношение к русской культуре было очень, очень положительное и даже восторженное. Ведь мы все выросли на чеховских «вишневых садах», на пьесах Островского, произведениях Пушкина, Лермонтова, Достоевского. И, естественно, на русской музыке – это же огромная культура, в отношении к которой, думаю, ничто не изменилось и теперь. Помимо всего прочего, Чехословакия – все-таки славянская страна. Конечно, смена политического строя сказалась в том, что люди смогли съездить туда, куда их раньше не пускали, расширить свои представления о мировой культуре. Но теперь впечатления как-то уложились, и, по прошествии некоторого времени, вновь возродились прежние отношения с русской культурой – уже на ином уровне.

Вероника Романенко: Как же случилось, что в канун перестроечных событий, в 1985 году, вы, 21-летний студент, получили премию Министерства Культуры СССР?

Петер Феранец: Что вы! Не было у меня стипендии Министерства Культуры СССР. Я получил стипендию Министерства Культуры Чехословакии – полагаю, в рамках культурного обмена, как тогда было принято. Оповестив, что я избран единственным кандидатом, спросили о моем согласии на поездку. А я же ничего не знал тогда о Ленинградской консерватории – только о Московской, где учились многие известные мне профессора и солисты.

Вероника Романенко: Попав в класс известнейшего в России дирижера Мариса Янсонса, вы ощутили разницу в дирижерских школах? Ведь за плечами у вас была западная база.

Петер Феранец: Я бы сказал, что петербургская школа более западноевропейская, более немецкая, что ли, по сравнению с московской – ее основу заложили все-таки немцы. А к Марису Арвидовичу я сам напросился и долго уговаривал, чтобы он меня взял – он, как человек много гастролирующий, очень занятый, ответственный, долго не соглашался брать меня к себе в ученики. Я все-таки сумел уговорить его, что оказалось замечательно: он совмещает две школы, петербургскую и венскую, которые гораздо меньше отличаются, чем, скажем, московская и петербургская.

Вероника Романенко: По возвращению домой не ощутили себя чужаком, посланцем русской культуры?

Петер Феранец: То, что Янсонс вложил в меня петербургскую и венскую школу, в будущем мне очень помогло. Я шел в том же направлении, что и Марис Арвидович – поступил в Вене в аспирантуру, учился еще два года в Венской Консерватории. Начал работать в Венской камерной опере и параллельно в Братиславе, в Словацкой национальной опере. Именно тогда я особенно остро ощутил сродство венской и петербургской школ. Причем, как не странно, в Вене мне было работать гораздо легче, чем в Братиславе – она гораздо лучше меня приняла. Может, потому, что в Вене я почувствовал некую связанность венской школы и петербургской школы, может, потому, что Вена – большой город, столица, а Братислава – провинциальный городок. И в этом тоже был заложен какой-то конфликт, что естественно для человека, выросшего в другой культурной и социальной среде.

Вероника Романенко: Обучение в России сказалось ли как-то на выборе репертуара? Появились ли у вас как у дирижера новые творческие пристрастия – к жанру, автору, и.т.д.?

Петер Феранец: У молодых режиссеров их выбор, как правило, определяют возможности, не пристрастия. Таковых сейчас в Европе очень мало. Трудно куда-то попасть, найти постоянную работу – все места забиты. Если удается где-то ассистировать, то не на долговременном контракте. Молодым довольно сложно себя найти. Да и в наше время было так же. Не скажу, что все ждали, пока Феранец закончит консерваторию и явится в Вену – конечно, нет! И мне приходилось участвовать в разных показах, конкурсах. И только выиграв один из многочисленных конкурсов в Вене, – он назывался «Форум молодых артистов» – я получил возможность работать с Венским камерным оркестром и с Венской камерной оперой. Это две разные структуры. Это стало событием необычайной важности.

Конечно же, репертуар Венской камерной оперы я не выбирал – там была и есть своя дирекция, утверждающая программу, но умудрился продирижировать свыше ста спектаклей. И это только в одном сезоне! Представляете, какая практика, сколь многому я научился? И даже сам смог ставить: моей первой постановкой стала «Проданная невеста» Сметаны, звучавшая на немецком языке, – моя первая самостоятельная работа, мой дебют в Венской камерной опере, в Вене, оперной столице Европы.

Вероника Романенко: Получается, что Вена как дирижеру открыла Вам «окно в Европу»? Ведь Чехословакия, тяготея к Европе, все же была частью социалистического лагеря.

Петер Феранец: Уж если говорить об истории, то Чехия и Словения входили в состав австрийской монархии, позже – австро-венгерской монархии. Естественно, и Братислава тоже – она являлась пригородом Вены, куда ходила электричка. Как и сейчас, впрочем. Эти связи нарушились по всем известным политическим причинам, когда в 48 году, свершив переворот, коммунисты пришли к власти. Эти связи, в общем-то, наладить было не так уж сложно, как с Россией: у нас социализм просуществовал лишь сорок лет, и люди не позабыли напрочь своего исторического прошлого – связи, к счастью, восстановились очень быстро. Слава Богу, и хорошие отношения с Россией тоже сохранились, надеюсь, таковыми останутся. Они необходимы! Особенно для такой маленькой страны, как Словакия, где жителей, как в Петербурге, всего пять миллионов.

А Европа со всей полнотой открылась для меня в 1989 году. Ведь начинал я работать в Вене, расположенной всего лишь в пятидесяти шести километрах от некогда наших социалистических рубежей. Потом уже начал продвигаться все дальше и дальше, даже стал посещать экзотические страны, о которых и мечтать не смел. К примеру, довелось дирижировать в Бразилии – кстати, в Сан-Пауло неплохие оркестры. Австралии, Южной Корее. Не думал, не гадал, что судьба туда забросит. И все же основная работа, наиболее важная для моей карьеры, связана с Европой: Берлин, Цюрих, Вена, Мюнхен – там дирижировал я особенно часто. Ну и сейчас, естественно, Петербург.

Вероника Романенко: Как молодой дирижер, вы начинали с близкого вам репертуара – композитор Сметана, к примеру. А в дальнейшем были приоритеты в выборе репертуара?

Петер Феранец: Я вырос, конечно же, на русской музыке и по возможности, работая в Европе, стараюсь включать ее в свои симфонические и оперные программы. Очень часто ставил «Онегина» в Мюнхене, ставил его и в Тулузе, «Пиковую даму» – в Берлине. В концертах симфонической музыки часто исполняю Шостаковича, Рахманинова – такова моя основа. Сюда же можно отнести и славянскую музыку в целом, чешскую музыку. Люблю оперы Яначека, Дворжака. Я бы сказал так: основа репертуара – славянская музыка, потом оперный театр, естественно, трудно без итальянской музыки – прошли все оперы Верди, Пуччини. Потом оперы Рихарда Штрауса, где совершенно иные партитуры, иная музыка… Очень люблю ХХ век – мы участвовали во многих специальных проектах, посвященных современной музыке. Увлекся ею еще со времен учебы, когда участвовали в бартоковских фестивалях, где играли Булеза, Лигети, Вареза – эксперементальную музыку.

А на сегодняшний день главным для меня стал оперный театр. По возможности, стараюсь дирижировать и симфонические концерты, но опера – русская, итальянская, – основа моей деятельности. И, конечно же, Моцарт, как я о нем мог забыть! Очень много его дирижировал, и очень часто – я его горячо люблю. Как хочется, чтобы в Михайловском театре вскоре поставили какую-нибудь оперу Моцарта.

Вероника Романенко: Яркой страницей вашей творческой биографии стал факт работы в качестве главного дирижера в Большом театре России, причем ваша деятельность пришлась на очень непростой, смутный период жизни прославленного театра. Какой был приобретенный опыт? Вынесли для себя некие уроки как человек, как руководитель?

Петер Феранец: Счастливое было для меня время! Мы напряженно работали: выпустили много опер, некоторые до сих пор в репертуаре. Поставили «Аиду», «Любовь к трем апельсинам» с Питером Устиновым – не хочу сейчас перечислять все, что мы там сделали. Как у дирижера у меня это был хороший период.

А вот что значит руководить… Конечно, огромная ответственность. Когда мне сказали, что я стану возглавлять Большой театр, я подумал, все шутят! Но именно так и вышло. Мне надо было десять раз обдумать, прежде, чем что-то сделать, отвечать за людей, за политику и стратегию театра, за свое поведение, за свои спектакли. За то, как человек будет выступать, что подумает, как будут смотреть на Большой театр. Все говорят – это первый театр страны, я же убежден, что это один из ведущих театров мира. Мне хотелось включить Большой театр в гораздо более широкий контекст. К сожалению, не удалось: когда я пришел в Большой театр, он был в довольно жалком виде.

Вероника Романенко: Это после ухода из Большого Вам предложили возглавить руководство Малым театром? Как вы восприняли это приглашение? Все-таки Михайловский еще многие помнят как Малый оперный?

Петер Феранец: Я был в Цюрихе, вдруг звонит мне Марис Арвидович Янсонс. Он является советником Владимира Абрамовича Кехмана. Сказал, мол, есть такая возможность, как я посмотрю и т.д. Я ответил, что не знаю, как все состыковать, у меня ведь есть свои обязательства, оговоренное расписание. В общем, мы вышли на связь с Владимиром Абрамовичем Кехманом, я приехал, посмотрел театр – красивый… Здесь, в Михайловском, конечно, все немножко другое, и располагается иначе, чем Большой театр. Удивила и обрадовала огромная энергия, люди очень хотят работать. Я увидел солистов, которые подходят и спрашивают: «Мастер, а можно мы еще завтра встретимся, еще поработаем?». А так как я фанат своей работы – люблю репетировать, люблю работать для меня это тоже шанс; есть театр, труппа, которую, говоря честно, я нашел не в лучшей форме, но ее можно куда-то вести, поднять на иной уровень. И думаю, нам уже многое удалось. Критика оценила «Русалку», нашу первую постановку – я рад за труппу, за то, что у этой труппы открылись другие возможности, по сравнению с теми, о которых знали раньше. Помните, Караян говорил, что за всем 10 процентов таланта, а 90 процентов работы. А здесь, сделав работу, сразу вышли на такой результат! Так что я очень рад, и дай Бог, что бы у нас, как начали, так и продолжалось.

Вероника Романенко: Вступая на должность музыкального руководителя и дирижера, Вы свои условия выдвигали?

Петер Феранец: Естественно, чтобы подписать контракт, нужны, как минимум, две стороны, и каждая из сторон диктует что-то свое, а потом достигается компромисс. Если быть кратким, я добивался свободы в своих выборах и решениях. Что же касается назначения певцов, оркестра, то я приведу своих людей, которые будут мне помогать в том, что я намереваюсь делать. Во всем этом в этом я нашел поддержку Владимира Абрамовича: даю вам средства, даю вам возможности, а вы сделайте. Я все-таки мог делать, что хотел. У нас появилось доверие. Сделан первый шаг, появилась точка отсчета.

Я думаю, такое доверие просто укрепляет веру в то, что мы движемся все-таки в верном направлении. То, что, получив доверие Владимира Абрамовича, я и вернул какой-то результат, означает живую работу.

Вероника Романенко: Милые человеческие отношения не омрачались по мере все более плотного профессионального общения? Вы говорили, что застали труппу не в лучшей творческой форме…

Петер Феранец: Нет, труппа не разочаровала. Просто, послушав, я понял, что на сегодняшний день это данность. Но я же хотел сделать все сам. Провел пару спектаклей – первой была «Травиата». Я увидел, что люди могут спокойно работать и очень быстро понимают, что от них хотят, увидел, на что они способны – может, с ними никто не занимался, или они сами себя ощущали какими-то брошенными. Мы занимаемся, я договаривался о концертах в Филармонии, и я рад, что Юрий Хатуевич Темирканов пошел нам навстречу. На следующий сезон постараемся больше дат получить. Важно, чтобы этот оркестр играл и на сцене тоже – это совершенно другая психология исполнителей. Они сейчас очень ответственно работают, видя, сколько своей энергии вкладываю. Радуются, что их берут в коллеги. Люди стали заниматься сами: взяли ноты, даже ксерокопии сделали, чего я раньше не видел. Меня поразило, что когда я сказал, ну, давай, начнем работать, у них возникла энергия, запылало пламя в глазах. Вот что я здесь нашел. Есть прекрасные солисты, которые были не очень уверены в себе. К примеру, как Аня Нечаева, очень хорошая солистка, потрясающая Русалка, каких нигде нет. Я показал запись нашей премьеры Иоанну Холендеру, который до сей поры директор Венской Штатсоперы, так вот он шлет слова восхищения, говоря, что это одна из лучших Русалок, которых он когда-либо слышал.

Вероника Романенко: А почему Вы обратились именно к «Русалке» Дворжака? Долг платежом красен – сначала Петербург вам открыл новое, а теперь Вы решили познакомить с малоизвестной у нас оперой?

Петер Феранец: На то было много причин, одна из которых, конечно же, та, что публика не очень хорошо знает эту великолепную музыку. Но была и другая: опера прекрасно подходила нашей труппе, и мы могли показать своих певцов во всем блеске. Ну и оркестру было над чем поработать. И вполне естественно, что, как все люди театра, мы думали о наполняемости зала. И сейчас все «Русалки» распроданы наперед, билетов в кассах нет – может, о спектакле слухи пошли по городу, может, прочитали рецензии… В общем, публика приходит. А думали и думаем задолго до самой постановки – готовим названия до 2013 года. Конечно, в программу входит множество компонентов, чтобы потом была возможность выбора – с хорошими режиссером, или, скажем, прореху залатать в городской афише Петербурга. Естественно, не забываем и об истории Михайловского театра: что было здесь раньше, что в советские времена, к примеру, ставили здесь впервые «Нос», или «Леди Макбет». И идем дальше. Скажем, наша вторая премьера нынешнего сезона, состоявшаяся 19 февраля – «Иудейка» Галеви, поставлена на этой сцене спустя два года после парижской премьеры. Найдя столь замечательную французскую нить, потянем ее дальше, отыскивая французские традиции в Михайловском театре. У нас были очень хорошие исполнители, много гостей и среди них – Нейл Шикофф, который пел этот спектакль в Венской Штатсопере.

И второе название в этом сезоне – «Бал маскарад» Верди, премьера которого 21 июля. А в советские времена театр слыл экспериментаторским: все премьеры опер Шостаковича прошли на подмостках Малегота. Мы это все учитывали, и будем учитывать впредь при выборе названий своих постановок.

Вероника Романенко: Вы почти круглые сутки поглощены работой. И все же не все пространство Петербурга замкнуто стенами Михайловского театра. Чем поразили Вас перемены в городе?

Петер Феранец: Он стал гораздо красивее. Многое реконструировали. Знаете, у меня такое ощущение, что я вернулся домой – я здесь вырос. Если Москва обрушилась ощущением дикости – все как в Нью-Йорке, куда-то спешат, спеша, все о деньгах, про бизнес говорят, то в Петербурге на вас дышит культура, за каждым углом – красивые здания, памятники. Наверное, потому, что город был создан Петром и возводили его в основном французы и итальянцы, Петербург для меня абсолютно европейский. Здесь я закончил консерваторию, здесь я зарождался как дирижер, а это очень много значит.